չոբանի շուն «պարզ լիճ»֊ի կայանատեղում

չոբանի շուն «պարզ լիճ»֊ի կայանատեղում

այս շան շատ աւելի յուզիչ նկարներ ունեմ։
ու նա շատ նեղուող ու նեղուած շուն է։
բնաւ ինքնավստահ ու ուրախ շուն չէ։
երբ յիշում եմ իրեն, ու առաւել եւս եթէ անձրեւում է, սիրտս ֆիզիկապէս ցաւում է։

ասք տան մասին(2)

Հիշեցի տան մասին, որովհետեւ հետաքրքիր գիրք աչքովս ընկավ։ Մեջբերեմ մի քիչ՝


Холмс и Уотсон утверждают и защищают главное в британской иерархии
ценностей – то, что так усердно разрушал Джойс. Дом.
Они последовательно и серьезно трудятся над этой задачей, и напрасно
Честертон упрекал Конан Дойла в отсутствии иронии: она нарушила бы внятность
образа.
“- Трудно вообразить себе ситуацию более странную и необъяснимую… –
Холмс потер руки, и глаза у него заблестели”. Зачины всех историй одинаковы,
как в сказке. Так гуляешь по знакомому городу – знаешь, что тебя ждет, и с
нетерпением ждешь этого.
Будет преступление, его разгадка, а между – гон. У Конан Дойла, боксера
и крикетиста, постоянны отсылки к спортсменству, охоте (Холмс не раз
сравнивается с гончей), азарту – сути викторианского джентльмена. Сто лет
без войны (“Ни одна из великих стран никогда не была столь крайне штатской
по своим мыслям и практике, как викторианская Англия” – Дж.Тревельян)
побудили к сублимации, что принесло миру популярнейшие поныне виды мирного
противоборства: футбол, хоккей, теннис, бокс.
Страсть к охоте и спорту – занятиям загородным – во многом определила
любовь к природе: в живописи господствовал пейзаж, в поэзии – Теннисон. На
таком фоне выглядит еще большим эксцентриком, чем кажется нашей городской
цивилизации, Шерлок Холмс, убежденный урбанист: “Ни сельская местность, ни
море никак не привлекали его… Любви к природе не нашлось места среди
множества его достоинств”.
Апология большого города – кредо самого Конан Дойла, написавшего тогда
же, когда и первую холмсовскую историю, статью “Географическое распределение
британского интеллекта”, где он доказывал, что в Лондоне выдающиеся люди
рождаются в пропорции один на шестнадцать тысяч, а в провинции один на
тридцать четыре тысячи.
Город богаче и интереснее, а не страшнее – важнейший парадоксальный
пафос городских сочинений Конан Дойла о преступлениях.
Холмс городом пользуется, а не только работает в нем. Не зря после дела
он все хочет поспеть в оперу, раздражая нормального читателя пародийным
эстетством а 1а Оскар Уайльд, со своей монографией “Полифонические мотеты
Лассуса”, что оттеняет простой малый, афганец (служил в Кандагаре, лежал в
Пешаварском госпитале) Уотсон. “Как мотив этой шопеновской вещицы?
Тра-ля-ля, лира-ля!.. – Откинувшись на спинку сиденья, этот сыщик-любитель
распевал как жаворонок, а я думал о том, как разносторонен человеческий ум”.
Пассаж – характерный для Конан Дойла. В нем две основополагающие идеи:
неизбежность морализаторского комментария и утверждение принципа
любительства – Холмс не служит. Эпоха профессионализма еще не наступила, и
инспектор полиции – существо низшего сорта, даже вполне достойный, вроде
Грегсона или Лестрейда. Холмс – артист, искусство ради искусства.


У этого физика и лирика в одном лице, мечущегося от скрипки к пробирке,
– гротескные отношения с наукой: Холмс печатается в химических журналах, но
не знает, что Земля вращается вокруг Солнца. Он верит не в науку как систему
знаний, а в конкретное практическое знание. В основе этого – веяния эпохи,
придававшей науке общественно-полезный уклон, так что открытия Пастера
порождали аналогию порочного человека с вредным микробом: паршивая овца
могла испортить стадо. Тут-то и нужен был вооруженный передовым мышлением
страж порядка.
Оттого и наукообразен Холмс, хотя к научно-техническим новинкам он
почти не прибегает – разве что все время шлет телеграммы. Телеграф и почта
работают великолепно: это для современного читателя едва ли не самое
поразительное в дойловских криминальных историях. И это тоже знак
британского имперского времени: можно управлять миром, не покидая дома.
Идея дома не исчезает и в передвижении. Английский поезд дублирует
английскую улицу, где у каждого свой подъезд. У всех купе отдельный вход –
не изнутри, а снаружи, так что по рельсам перемещается цепочка домиков.
Что до города, то по нему Холмс и Уотсон ездят в кебе – движущемся
монументе частной жизни, который Дизраэли назвал “гондолой Лондона”.


“Человек без дома – потенциальный преступник”, – сказал Кант. А
социология по образцу физиогномики (“лицо – зеркало души”) видела в жилище
отражение сути человека. Дом восстанавливал достоинство у социально
ущемленных. Демократия давала право на прайвеси, рынок – материальные
возможности (отдельное жилье, досуг).

այստեղից
փաստորեն, շնորհակալություն ուզողին ակնարկի համար։
շարունակեմ կարդալ ։Ճ

ու տենց

ասք տան մասին (1)

Նկատում եմ, որ ծանոթներից շատերը տուն չունեն։
Չե, ես ել չունեմ տուն, այսինքն բնակարանի սեփաքանատեր չեմ բնավ։ Սակայն, ի նկատի ունեմ՝ ես Երեւանում ինձ զգում եմ, որ տանն եմ։ Իսկ նրանք այդ զգացումը չունեն, այդ կապը չունեն։ Ու փնտրում են, ու շարունակում են փնտրել։ Ում բախտը ինչպես բերի։
Իսկ այսօր մի գիրք կարդալուց, որտեղ Հոլմսի մասին էր գրված, հիշեցի «Տերմինալ» ֆիլմից մի հատված, դիտել 340րդ վայրկյանից։


– It doesn’t matter what you’re afraid of.
It’s all the same to Uncle Sam.
So I’m going to ask you one question,
if you give me the correct answer, I can
get you out of this airport tonight.
So, I answer one question.
Go to New York City. Tonight.

– Tonight.
– Tonight.
– Tonight.
– Tonight.
– [laughs] OK.
– OK.
– All right.
Do you, at this time, have any fear
of returning to your own country?
– No.

– OK. Let me try it again.

– Your country’s at war.
– Yes. War.
– There are men in the streets
with guns. Political persecution.

– Yes. It’s terrible.
– Yeah, it’s horrible.
– And God only knows
what could happen.

Innocent people
are torn from their beds.
– On Tuesdays. I hate Tuesdays.
– So you’re afraid.

– From what?
– Krakozhia.
You’re afraid of Krakozhia.
– Krakozhia?

– No, I am not afraid from Krakozhia.
I’m a little afraid of this room.

– I’m talking about bombs.
I’m talking about human dignity.
Human rights.
Viktor, please don’t be afraid
to tell me you’re afraid of Krakozhia.
– Is home.
I am not afraid from my home.

So? I go to New York City now?
– No.
– No?
– OK.
– I’m afraid from ghosts.
– Thanks very much.
– I’m afraid from Dracula.
– Thanks a lot.
I’m afraid from Wolfmens,
afraid from sharks.
Thanks a lot.

Այ այսիսի տան զգացողության մասին եմ ասում։
Ու այդ տան զգացողությունը բնավ նրանից չէ որ այդ տանը այնքան լավ է։ Նրանից է որ Նավորսկին զգում է որ․․․ տերն է՞։
Ու դա պատրանք չէ բնավ, որովհետեւ իրական երկրի տերը ոչ նախագահն է, ոչ էլ նրա կուսակցությունը, ոչ ել խորհրդարանը, այլ Նավորսկու պես մարդիկ են։
Ավելին, չեմ կարծում որ որեւե երկիր կառավարող ուժերին առանձնապես հաճելի լինի երբ շատ քաղաքացիներ իրենց երկրի տեր են զգում։
Սակայն, այդպիսի մարդիկ միշտ կլինեն։ Հարցը նրանց քանակի մեջ է։
Ու այդ տեր լինելն է պատճառը, որ փողոցում թքածը, կամ չրթած թափածը ցավացնում է։ Երբ տեր չես՝ էական չէ, քո տան մեջ չէ, որ աղտոտել են, թքած։ Այդ տիրոջ զգացումն է որ ստիպում է երեխեքին հեծանիվներով գնալ հասնել Թեղութ։ Ավելի ճիշտ, ես ուզում եմ հավատալ որ դա է պատճառը։ Այդ տիրոջ զգացումն է, որ ստիպում է մարդկանց Սեւանի, կամ ամառային դահլիճի ճակատագրով հետաքրքրվել։
Ու ինչքան շատ երկրում լինեն քաղաքացիներ, ոչ թե բնակիչներ, այսինքն մարդիկ, որ տեր են զգում իրենց, այնքան այդ երկիրը ավելի լավ տեղ կլինի ապրելու համար։
Իսկ կա ձու թե չկա խանութում, ինչպես նաեւ կա թե չկա քաղբանտարկյալ՝ դրանք լուծվող հարցեր են։ Երբ կա քաղաքացիական հասարակություն, օտարալեզու դպրոցների, կամ տարածքներ հանձնելու հարցեր առհասարակ բացակայում են։
Չեն շոշափվում, որովհետեւ չեն կարող լինել։
Իսկ ինչպես ստացվեց, որ ես հիշեցի այդ տան զգացողության մասին
կիմանաք իմ հաջորդ գրառումից ։Ճ

ու տենց